Скоропостижная смерть старшего брата близкого друга Надира Гаджикеримова и решение ехать вместе с ним в родные пенаты стали той невидимой нитью, которая потянула нас за собой — через суету аэропорта, сквозь обезумевший бакинский трафик, вверх по бесконечному серпантину, к тишине и свету. Там, где каждый новый поворот открывал не просто горный пейзаж, а вытесненные будничной суетой чувства. В этом путевом очерке — не просто карта поездки, а карта души, где горе и красота идут рука об руку.
«Мы ехали не только на поминки. Мы ехали мириться с жизнью»
Май 2025 года. Авиакомпания «Аэрофлот», рейс в Баку. В иллюминаторе — Каспий, гладкий, как бирюзовая скатерть. Рядом — мой многолетний друг Надир Гаджикеримов и его взрослая дочь Севиль, студентка мединститута, без пяти минут будущий врач. Мы летим на историческую родину, и повода горше не придумаешь: 40 дней со дня скоропостижной кончины старшего брата Надира — Чингиза Касум оглы.
Под крылом — величественный аэропорт имени Гейдара Алиева, похожий на футуристический ледяной шатер. Уже здесь, в воздухе, чувствуется особая атмосфера Баку: смесь восточной неспешности и стремительного, почти невротического современного ритма. Надир, обычно жизнерадостный и говорливый, молчалив. Блуждающий взгляд его выдает: он весь в воспоминаниях, которые тяжелее любого багажа. Севиль — опора и отрада отца. Её юное лицо сосредоточено, в глазах та же боль, но с отблеском того самого врачебного спокойствия, которое ей ещё предстоит обрести. Она родилась и выросла в России, но связь с корнями, с родом, с землей предков чувствуется в каждом ее жесте — в том, как она поправляет воротник отца, как тихо радуется, глядя на облака.
Нам всем не до веселья. Встречающий водитель молчалив и корректен. Через час мы уже в Баку, берем в аренду машину на всё время пребывания в республике и отправляемся к сестре Надира — Лале. Гостеприимство включается на полную мощность еще до того, как мы переступаем порог: пахнет хлебом, кинзой и чем-то неуловимо домашним, что невозможно купить ни в одном магазине. Сытный ужин, неторопливая беседа — время здесь течет не по часам, а по тому, сколько чашек чая уже выпито. Мы ночуем на разложенных диванах, под теплым одеялом, пахнущим лавандой и детством.
Утром — неблизкий маршрут: Шекинский район, поселок Туран, место упокоения моих родителей, затем Шамхор, Газах и село Даг Кесеменли. Выезд из Баку запомнился как челлендж с реальностью. Это не просто дорога, это броуновское движение «железа», где каждый водитель — персонаж отдельного фильма про выживание. Машины не уступают, они резко вклиниваются, дышат в затылок и сигналят по любому поводу — и без него. Но за рулем Надир — виртуоз-водитель, почти эквилибрист. Благодаря его хладнокровию мы быстро вырываемся из бетонных объятий столицы и берем курс на северо-запад Азербайджана, к предгорьям Большого Кавказа.
Шекинский район, поселок Туран и голоса ушедших
Через несколько часов утомительной, но невероятно красивой дороги — серпантины, перевалы, зеленые ковры предгорий — мы оказываемся в поселке Туран. В старых советских картах и в памяти старшего поколения он значится как поселок имени Серго Орджоникидзе, а в обиходе просто 5-й совхоз. Это место, где время застыло где-то в середине прошлого века: одно или двухэтажные дома с верандами, улицы, пахнущие свежим навозом, дымом и фруктами.
И тут меня «накрывает». Запах нагретой пыли, смешанной со знакомыми с детства ароматами. Фруктовые деревья в каждом палисаднике: виноград, шелковица, инжир, айва… Скрип железной калитки — тот самый, который невозможно спутать ни с чем, — и воспоминания детства и юности вдруг срываются с места и начинают крутиться. Те самые осенне-весенние каникулы, когда меня отправляли в гости к родственникам. Тогда я проводил время беззаботно, пил студеную колодезную воду из кружки и бегал с двоюродными братьями и сестрами до темноты по чужим и своим дворам, не разбирая, где чей. В этих играх, в этих вечерних посиделках на веранде и заключалось главное богатство — родство, не знающее суеты.
Нас уже ждут — мои двоюродные сестры: Малахат, Севиндж, Махаббат. Трогательные, в легких платках, повязанных по-простому, с сухими, нагретыми солнцем морщинистыми ладонями. Они не говорят лишних слов — только короткое «Хош гялдин» («добро пожаловать») и нежный сестринский взгляд. Мы сразу едем на местное кладбище. Оно расположено рядом с поселком, откуда виднеется горная кряда. Здесь время измеряется не годами, а тишиной — такой плотной, что слышно, как ветер перебирает сухие травинки на родных могилах родителей. Земля нагрелась за день, и от нее исходит какое-то успокаивающее тепло. Сажусь на корточки, как усталый сын, который наконец-то добрался до родного порога и пришел просто поговорить. Ни слез, только редкие слова и долгое молчание. Сижу и слушаю тишину. В ней — всё: и детский смех, и мамин голос, и отцовские наставления.
Потом мы идем в дом дяди Мустафы и Зулейхи ханум. Они тоже уже упокоились на этом же кладбище — рядом с родителями. Но дом еще пахнет ими. На стенах семейные фотографии, картины, написанные племянником, — как будто всё так, как и было раньше. И вот нас угощают, и мы уже пьем душистый чай — черный, с чабрецом, заваренный в фарфоровом чайнике с вареньем из кизила — терпким, густым, почти лекарственным, и шекинской халвой. Шекинская халва — это отдельное искусство: слоеная, с орехами и пряностями, ее режут особым ножом, и она тает во рту, оставляя послевкусие детства. И еще домашний торт с грецкими орехами. Мы едим и снова погружаемся в воспоминания. У нас много общих памятных событий — ими измеряется настоящая родственная близость.
Впереди еще дальняя дорога и, попрощавшись с сестрами, снова заводим мотор и направляемся в Шамхор. Дорога петляет между горами и обработанными полями. В мае темнеет быстро — только что было золотистое закатное небо, и вот уже звезды высыпали над равниной. Азербайджанские ночи пахнут цветущими плодовыми деревьями и шашлычным дымом — запахами, которые узнаешь с закрытыми глазами.
В Шамхоре нас ждет старшая сестра Надира — Телли, много лет проработавшая учителем физики и математики. Она, заранее зная о нашем приезде, подготовилась так, будто к ней приехали не просто родственники, а вернувшиеся с долгой поездки путники, которых непременно досыта надо накормить. Стол ломился от еды: нежная долма с виноградными листьями, наваристый аш (рисовый плов с бараниной и каштанами), сочное мясо, домашние соленья — помидоры, огурцы, чеснок. Отдельного упоминания достойны варенья — разных видов, от кизила до грецких орехов, и хрустящие домашние печенья.
Но главное втакие моменты все-таки — не еда. Главное — глаза. В них и радость от встречи, и непролитое горе по ушедшим, и удивительное, почти материнское спокойствие. За ужином разговоры тянутся до полуночи. Говорим о том, как выросли дети, как поживают родственники, родственники родственников, соседи, и о том, как несправедлива смерть, которая не щадит никого. Слушаем тишину за окном, где изредка лают собаки и шелестят листья. Уход из жизни — часть общей семейной истории. Ее не отменить и не забыть. Но можно — и нужно — приходить к ним и вспоминать их. Голоса ушедших не замолкают. Они просто переходят в этот шёпот ветра, в скрип калитки, в запах нагретой пыли. И пока мы их помним — они с нами.
Газах: родина поэтов и поминальный обряд
Утро выдалось прохладным — самое время для финального броска. Наш путь лежал через город Газах, затерянный среди невысоких холмов на западе Азербайджана, у самой границы с Грузией, к селу Даг Кесеменли. Оно примыкает к Газаху; раньше село относилось к Газахскому району, а теперь — к Агстафинскому. Но уроженцы села, как и раньше, считают себя газахцами. Я никогда здесь не был, но много слышал от друга об этом городе, о нравах газахцев, их традициях. И, конечно же, много читал и знал о знаменитых уроженцах Газаха, чьи имена составляют славу азербайджанской литературы.
И вот мы уже в родном селе Надира Даг Кесеменли, в родительском доме Гаджикеримовых — старом, сложенном из речного камня, с деревянной верандой и внутренним двором, где уже идет активная подготовка к принятию гостей. Дом расположен напротив удивительной мечети Эййуб Ага. Она не похожа на помпезные мечети: красный кирпич, строгие линии, ровно двенадцать метров в высоту — и вся она будто дышит временем. Мы медленно обходим мечеть кругом — и действительно, веет подлинной, нетронутой стариной, такой, какая бывает только в глубинке, куда еще не добрались туристические тропы.
История мечети проста и трогательна. Названа она в честь местного жителя по имени Эййуб Ага. Всевышний не даровал ему детей, но, желая оставить след на земле и сохранить о себе память у своих односельчан, он вложил все средства в строительство Божьего дома. С тех пор прошло больше ста лет. Мечеть по-прежнему стоит, храня имя своего создателя, и именно здесь, под этими старыми кирпичными сводами, он обрёл свой последний покой.
Здесь нам предстояло погрузиться в одну из самых сокровенных местных традиций — поминальный обряд, который соединяет живых и ушедших крепче любых слов. Поминки здесь — будь то на седьмой день, на сороковой или в годовщину — явление глубоко общинное. Никто никого не приглашает, не рассылает открыток или сообщений. Люди просто приходят сами, заранее зная о дне поминовения. И так до сорокового дня: каждую среду и четверг здесь проходят малые поминальные обряды, которые называют «cuma axşami» (вечер пятницы) или «adna gunlari» (дни поминовения). С полудня до самого вечера дом открыт, и любой прохожий, сосед или дальний родственник может переступить порог.
В центре этого действа — «эхсан», поминальная трапеза. Подают ее неспешно, с чувством собственного достоинства, но без показной скорби. В самом обычае угощать всех пришедших — глубокая мудрость предков и суть национальной традиции: смерть не обрывает связи, а лишь дает новый повод объединить живых. За столом вспоминают Чингиза — его добрые дела, его привычки, оброненные фразы, конечно же, также и об ушедших в вечность родителях. Говорят тихо, но иногда — и это неудивительно — сквозь эту печаль прорывается улыбка. Потому что память о хорошем человеке не может быть только горькой.
Собралась многочисленная семья Гаджикеримовых: дети и внуки, близкие и дальние родственники, односельчане. Все хорошо знают друг друга, семью. Родители — Залха Аллахверди кызы и Касум Мехралы оглы — пользовались огромным уважением и почетом в селе. Из уважения к роду Надир назвал сына именем деда. Мама Надира трудилась в совхозе, занимаясь выращиванием виноградников, а отец проработал много лет железнодорожником. Они родили и воспитали шестерых детей — Зарифу, Чингиза, Телли, Гамаил, Лалу и Надира, всем дали путёвку в жизнь, сделали всё, чтобы дети выучились, стали самостоятельными и достойными людьми. В семье есть и медик, и преподаватель, и даже ученый в нефтехимической отрасли.
Газах — это не просто район на западе Азербайджана, затерянный между горами и равнинами. Это родина великих поэтов и писателей. Список имён говорит о многом: Молла Вели Видади и Молла Панах Вагиф — основоположники азербайджанской поэзии XVIII века, чьи газели наполнены мудростью, любовью и глубокими размышлениями о жизни. Самед Вургун, Мехди Гусейн, Гусейн Ариф, Исмаил Шыхлы — голоса советского Азербайджана, — все они родились и выросли здесь, на этой иссушенной солнцем, но щедрой на таланты земле. Известный российский генерал Алиага Шихлинский был также родом из этих мест. Газах также родина ашугов, воспевших красоту своей малой родины. Именно в Газахе в 1918 году открылась первая в стране учительская семинария — кузница национальной интеллигенции. Но Газах славится не только поэтами и писателями. Здесь с незапамятных времён ткут ковры с особым геометрическим узором — строгим и мужественным, без единой лишней завитушки. И здесь же разводят легендарных лошадей породы «делибоз» — что в переводе означает «смелое сердце». Эти кони быстры, как ветер, горды, как сами газахцы, и до сих пор считаются живым символом края. Газах — это не просто точка на карте республики. Это особый склад души.
Два главных потрясения: святость и высота
Всю дорогу мы ехали молча. Я — единственный в машине, кто не знал, куда мы направляемся. Мои спутники лишь переглядывались, словно хранили общий секрет. Я не спрашивал. В таких поездках вопросы кажутся лишними. Когда машина наконец остановилась, увидел невысокое строение, утопающее в тени старых деревьев. По табличке у входа уже понял: это пири — святилище, священное место поклонения и паломничества в Азербайджане. Здесь покоится Хаджи Махмуд Эфенди — проповедник, при жизни собиравший толпы, а после смерти ставший заступником для тысяч людей. Сюда Надир приезжает каждый раз, когда возвращается на родину. Здесь каждый раз он совершает приношение — не ради обряда, а ради той молчаливой связи, которая возникает, когда стоишь у места упокоения святого.
Мы разулись у порога, там, за дверями святилища, остались все тревоги, ссоры, споры. А здесь — тишина. Не пустая, а наполненная: шепотом молитв, пением птиц, шорохом листьев под слабым ветром. Время здесь будто остановилось. Люди приходят сюда сотнями из разных концов Азербайджана. Ни селфи, ни громких разговоров. Только умиротворение, которое невозможно описать. Надир потом скажет: «Это место лечит душу. Здесь забываешь, кто ты есть в миру, и вспоминаешь, кто ты есть на самом деле».
Серпантин к «альпийским» лугам (главное визуальное чудо)
Это было уже на следующий день. Мне как гостю решили показать необычное место — высоко в горах. Не раздумывая ни минуты, соглашаюсь. Нас сопровождают еще две машины с местными водителями, потому что «так просто» туда не доехать. За ними следует Надир. По дороге пытаюсь узнать, как называется это место. Надир произносит необычное слово: «Это Хайвалы». Лала поправляет брата: «Правильно «Хейвалы»». Надир: «Но не это важно. Важно то, что ты увидишь».
Выехав из села, свернули на грунтовку, проскочили мимо полей, вот уж и грунтовой дороги нет, начинается горный серпантин, колеса цепляются за камни, двигатель рычит, но не сдается. Серпантин петляет так, что захватывает дух в самом прямом смысле. Крутые виражи, пыль под колесами, слева — обрыв, за которым — небо. Надир рулит так уверенно, как будто для него это «легкая прогулка» по привычной дороге. Пока едем, то закрываю глаза, то открываю — и каждый раз вижу новый изгиб, новую бездну.
Наконец машина останавливается. Выхожу и… не верю глазам. Перед нами — поляна на вершине. Остатки костров, импровизированный мангал из камней, простая беседка — видно, что здесь собираются компании. Но сегодня мы одни. Делаю несколько шагов к обрыву — и замираю.
«Альпийские» луга. Настоящие. Ничуть не уступающие швейцарским, а может, и превосходящие их своей дикой, непричесанной красотой. Горы покрыты изумрудной травой, в которой утопают цветы. Прямо у беседки родник. Вода ледяная, с необычным привкусом — лечебная минеральная. Набираем ее в бутылки, пьем и не можем напиться.
Внизу, как на ладони, — весь Газах. Дома похожи на спичечные коробки, река блестит ниткой, и кажется, что оттуда, снизу, нас никто не видит. А мы видим всё. Ветер сбивает пряди волос, в ушах слегка трещит, прохладно, но не замечаю холода. Потому что на горизонте — другие горы, синие, дымчатые, бесконечные. Стоя на краю Хейвалы, чувствуешь себя не путником, а центром мироздания. Вокруг — ни души. Только мы, облака, которые проплывают так низко, что хочется протянуть руку, и первозданная тишина.
Мы пробыли там всего полчаса. Начинало темнеть, а такая дорога не прощает ошибок. Но этих тридцати минут хватило, чтобы вдохнуть ароматы гор на год вперед. Запах чабреца, горькой полыни, влажной земли и чистого, стерильного воздуха — он до сих пор со мной: стоит закрыть глаза — и чувствую его.
На обратной дороге Надир дружески посмеивается:
— Это ещё что?! Вот если бы ты увидел гору Авейдаг с её пещерами… Или Гарагоюнлу (гора Чёрных Баранов). А там — водопады, гроты, места, куда мы просто не успели.
Он был прав. Мы не успели посмотреть даже сотой части местных красот.
Места, которые не отпускают
Мы выехали из села уже поздним вечером. Всматриваясь в окно машины на уходящие огни города Газаха, думал: иногда, чтобы почувствовать вкус жизни, нужно сначала погрустить. Посетить святилище, чтобы понять, что всё проходит. А потом подняться так высоко, что земля покажется сокровищем — хрупкой, бесценной, единственной.
И ещё я понял: этот край не отпускает просто так. Он берет тебя за душу — нитями судьбы, теплотой родственных отношений, душистым чаем с вареньем в доме, где тебя принимают как своего. Опасным серпантином, на котором учишься доверять. И неземной красотой на вершине Хейвалы — красотой, которая делает тебя другим человеком.
Когда возвращались в Баку, чтобы оттуда вылететь в Москву, Надир неожиданно спросил: «Ты ведь вернёшься ещё сюда со мной?» Тогда я ничего не сказал в ответ. А когда писал эти путевые заметки, уже точно знал: да, обязательно вернёмся…
Вагиф Адыгезалов
Другие Статьи
